Еврейский Культурный Центр «Бейт Дан»
Телефон: (057) 766 55 96
Более подробная контактная информация

Поиск  
Время зажигания свечей
30.06.2017 в 20:30

Забытая еврейская поэтесса-Елена Ширман.

22 Сентября 2015
Забытая еврейская поэтесса-Елена Ширман.

 Много лет назад я впервые услышала стихотворение Елены Ширман, оно поразило меня и осталось со мной навсегда.

Я никогда не читала такую поэзию, меня поразил стиль и то неукротимое чувство свободы, которым веяло от этих стихов. А когда я узнала о самой поэтессе, о ее судьбе, это чувство усилилось в разы…

ВЕТЕР

Ветер, ветер, ну что ты наделал?

Ты, должно быть, сошел с ума!

Это из-за тебя, оголтелый,

У меня не волосы, а кутерьма.

 

Ведь и так на других не похожа,

Как дикарка, хожу меж людей.

Ты ж сильнее еще растревожил,

Потянул на просторы сильней.

 

Не могу я ходить по дорожкам,

Жажду дебрей и троп косых.

Потому меня любят кошки

И ненавидят псы.

 

Люди города! Как вы жалки,

Каменных стен рабы!

Вы лишь знаете, как кричат галки

Да чирикают воробьи.

 

Плюнуть хочется мне в эти морды,

В пудре, в красках, в духах «Лориган»!

Мне бы шкуру носить на бедрах,

В небо метать бумеранг.

 

Эх, какою свистящею плетью

Разогнала бы я эту гниль!

Это ты, сумасшедший ветер,

Растрепал меня и раскрутил…

 

Ты мне голову сделал такую,

Что не волосы, а кутерьма.

И теперь расчесать не могу я,

Чтоб свой гребень не поломать…

1924

 

 

Елена Михайловна Ширман родилась 3 февраля 1908 года в Ростове-на-Дону. Её отец был штурманом, плавал на Азовском и Чёрном морях, впоследствии стал служащим. Мама учительствовала, после Октябрьской революции окончила Археологический институт и работала в музеях.

Елена с детства сочиняла стихи, увлекалась рисованием, занималась спортом. Любовь к книгам, к литературе привела её в библиотечный техникум. С шестнадцати лет Елена Ширман стала печататься вначале в ростовских, а потом и в московских изданиях («Октябрь», «Смена» и др.) В 1933 году она окончила литературный факультет Ростовского пединститута, работала в библиотеке, вела культпросветработу на селе, много занималась собиранием и обработкой фольклора. И всё это время не переставала писать стихи — о родине, о поэзии, о любви.

В 1937 году Елена Ширман поступила в Литературный институт им. Горького и последующие четыре года посещала творческий семинар И. Сельвинского. Одновременно с учёбой Елена сотрудничала в различных ростовских редакциях, руководила литературной группой при газете «Ленинские внучата», была литературным консультантом газеты «Пионерская правда», а также корреспондентом Вёшенской районной газеты «Большевистский Дон». Её имя упоминается в одном из писем Шолохова.

С начала Великой Отечественной войны Елена Ширман — редактор выходившей в Ростове агитгазеты «Прямой наводкой», где печатались многие её боевые сатирические стихотворения. Она писала агитационные листовки и открытки. В 1942 году был издан стихотворный сборник Елены Ширман «Бойцу Н-ской части».

Минуло более двадцати лет, прежде чем все узнали подробности расправы гитлеровцев с поэтессой Еленой Ширман. В июле 1942 года в составе выездной редакции ростовской газеты «Молот» Елена Ширман выехала в один из районов области. В станице Ремонтной она была схвачена гитлеровцами со всеми материалами редакции и героически погибла. Немцы люто её ненавидели и, наконец, смогли дать волю своей звериной злобе. На её глазах гитлеровцы расстреляли отца и мать, приказали ей самой вырыть им могилу. На следующий день поэтессу повели на казнь. С неё сорвали одежду, заставили рыть могилу теперь уже себе.

 

(Елена Ширман)

Последние стихи

 

Эти стихи, наверное, последние,

Человек имеет право перед смертью высказаться,

Поэтому мне ничего больше не совестно.

Я всю жизнь пыталась быть мужественной,

Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки

Или хотя бы твоей доброй памяти.

Но мне это всегда удавалось плохо,

С каждый днём удаётся всё хуже,

А теперь, наверно, уже никогда не удастся.

Вся наша многолетняя переписка

И нечастные скудные встречи —

Напрасная и болезненная попытка

Перепрыгнуть законы пространства и времени.

Ты это понял прочнее и раньше, чем я.

Потому твои письма, после полтавской встречи,

Стали конкретными и объективными,

                                           как речь докладчика,

Любознательными, как викторина,

Равнодушными, как трамвайная вежливость.

Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,

Потому они меня больше не радуют,

Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.

И бессонница оглушает меня, как землетрясение.

… Ты требуешь от меня благоразумия,

Социально значимых стихов и весёлых писем,

Но я не умею, не получается…

(Вот пишу эти строки и вижу,

Как твои добрые губы искажает

                                   недобрая «антиулыбка»,

И сердце моё останавливается заранее.)

Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:

Одинокая, усталая женщина тридцати лет,

С косматыми волосами, тронутыми сединой,

С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,

С широкими скулами, обветренной кожей,

С резким голосом и неловкими манерами,

Одетая в жёсткое коричневое платье,

Не умеющая гримироваться и нравиться.

И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,

Бездарны, как моя жизнь, как всё

                                      чересчур прямое и честное,

Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:

Человек не может жить, не имея завтрашней радости,

Человек не может жить, перестав надеяться,

Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.

Поэтому я нарушаю все запрещения

И говорю то, что мне хочется,

Что меня наполняет болью и радостью,

Что мне мешает спать и умереть.

… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,

Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,

Трогательно выгнутые, как твои веки.

И я их нечаянно назвала твоим именем.

Всё красивое на земле мне хочется называть

твоим именем:

Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,

Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —

Они все на тебя похожи.

Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,

Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,

Ведь руки твои — конденсаторы счастья,

Они излучают тепло на тысячи метров,

Они могут растопить арктический айсберг,

Но мне отказано даже в сотой калории,

Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,

Нормированные и обезжиренные, как консервы,

Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.

(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)

… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне

с экрана,

Ты идёшь по залу, живой и светящийся,

Ты проходишь сквозь меня как сновидение,

И я не слышу твоего дыхания.

… Твоё тело должно быть подобно музыке,

Которую не успел написать Бетховен,

Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,

Захлебнуться ею, как морским прибоем.

(Эти стихи последние и мне ничего больше

не совестно.)

Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:

Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,

Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,

Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.

(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)

… Я могла бы пройти босиком до Белграда,

И снег бы дымился под моими подошвами,

И мне навстречу летели бы ласточки,

Но граница закрыта, как твоё сердце,

Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.

И меня не пропустят. Спокойно и вежливо

Меня попросят вернуться обратно.

А если буду, как прежде, идти напролом,

Белоголовый часовой поднимет винтовку,

И я не услышу выстрела —

Меня кто-то как бы негромко окликнет,

И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,

И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.

Но конца поцелуя я уже не почувствую.

 

Вот такая судьба и такие стихи.

Читайте их и задумывайтесь.

А вы так сможете…